Радикальная ошибочность

Сейчас я изменю выбранный мною путь. Вместо общих рас­суждений об ошибочности я попытаюсь объяснить, что это означает лично для меня. Это — краеугольный камень не толь­ко моего представления о мире, но и моего поведения. Это — фундамент моей теории истории, руководивший моими дей­ствиями как участника финансовых рынков и как филантро­па. Если существует что-то оригинальное в моем мышлении, то это — мой радикальный вариант ошибочности.

Я имею более строгие представления об ошибочности, чем те, которые я мог бы оправдать доводами, представленными мною до настоящего момента. Я утверждаю, что все постро­ения человеческого мозга, ограничены ли они тайными угол­ками нашего мышления или находят выражение во внешнем мире в форме дисциплин, идеологий или институтов, — все они в любом случае имеют недостатки. Недостаток может про­явиться в форме внутренней непоследовательности, или не­соответствия внешнему миру, или несоответствия цели, кото­рой должны служить наши идеи.

Это предположение, конечно, гораздо сильнее признания того, что все наши построения (концепции и идеи) могут быть ошибочными. Я говорю не о простой недостаточности соот­ветствия, а о реальном недостатке всех человеческих постро­ений и о реальном расхождении между результатами и ожида­ниями. Как я объяснил ранее, расхождение имеет значение только для исторических событий. Поэтому радикальный ва­риант ошибочности может служить основанием для теории истории.

Утверждение, что все человеческие построения имеют не­достатки, звучит довольно мрачно, но это не причина для от­чаяния. Ошибочность оценивается негативно только потому, что мы лелеем ошибочные надежды. Мы жаждем совершен­ства, постоянства, высшей истины и—по крупному счету — бессмертия. Судя по этим стандартам, человек всегда будет неудовлетворен своим состоянием. На самом деле совершен­ство и бессмертие ускользают от нас, а постоянство может быть найдено только в смерти. Но жизнь дает нам шанс усо­вершенствовать наше понимание именно потому, что оно не­совершенно, и улучшить наш мир. Когда все построения име­ют недостатки, варианты приобретают значимость. Одни по­строения лучше, другие — хуже. Совершенство недостижимо, но то, что по своей сути несовершенно, открыто для безгра­ничного усовершенствования.

Ради полноты картины я отмечу, что мое заявление о том, что все человеческие и общественные построения несовер­шенны, не является научной гипотезой, поскольку не может быть проверено надлежащим образом. Я могу заявить, что представления участников всегда расходятся с реальностью, но я не могу доказать этого, поскольку мы не можем знать, какова будет реальность в отсутствие наших представлений. Я могу дождаться событий, чтобы показать расхождения между ними и ожиданиями, но, как я указал, последующие события не служат независимым критерием определения того, какими были бы правильные ожидания, поскольку другие ожидания привели бы к другому исходу событий. Аналогично я могу заявить, что все человеческие построения несовершенны, но я не могу продемонстрировать, в чем заключается это несо­вершенство. Недостатки обычно проявятся когда-нибудь в бу­дущем, но это не служит доказательством их существования в момент, когда были созданы сами построения. Недостатки до­минирующих идей и институциональной организации обще­ства становятся очевидными только по прошествии времени, и концепция рефлексивности оправдывает только одно заяв­ление — что все человеческие построения потенциально оши­бочны. Именно поэтому я представляю мои идеи как рабо­чую гипотезу, без логического доказательства и не претендую на научный статус.

Я называю это рабочей гипотезой, потому что она хорошо работала как в моих финансовых решениях, так и в моих заня­тиях филантропией и в международной деятельности. Это дало мне стимул искать недостатки в любой ситуации и, найдя, — получать выгоду от этого знания. На субъективном уровне я признал, что мои толкования не могут не быть искаженными.

Но это не отбило у меня охоту составлять суждения, наоборот, я искал ситуации, в которых мои идеи не совпадали с расхожей мудростью. Но я и здесь постоянно искал ошибки, а когда на­ходил, то с радостью и готовностью исследовал их. Обнаруже­ние ошибки в моих финансовых операциях часто давало воз­можность получить хоть какие-то прибыли, которые я зарабо­тал, строя свои рассуждения на основании моего первоначаль­ного ошибочного взгляда, — или сократить убытки, если зна­ние даже временно не приносило прибыльного результата. Большинство людей не любят признавать своей неправоты. Об­наружить ошибку — определенно доставляло мне удовольствие, поскольку я знал, что это могло спасти от финансовых потерь.

Я признал, что компании или отрасли экономики, в кото­рые я инвестировал, не могли не иметь недостатков, и я пред­почитал знать, в чем состояли эти недостатки. Это не мешало мне делать инвестиции в дальнейшем, наоборот, я чувствовал себя в гораздо большей безопасности, если я знал потенциаль­но опасные моменты, поскольку это знание говорило мне о том, каких сигналов ждать для начала продажи инвестиций. Никакие инвестиции не могут приносить высокие прибыли бес­конечно долго. Даже если компания имеет необыкновенно хо­рошие позиции на рынке, великолепное руководство и исклю­чительную норму прибыльности, ценные бумаги также могут иметь завышенные цены, руководство может впасть в амби­ции, а законодательная или конкурентная среда могут попро­сту измениться. Разумно — всегда искать ложку дегтя в бочке меда. И если ты знаешь, где она, ты в этой игре — впереди.

Я разработал свой собственный вариант модели Поппера — научного метода для использования на финансовых рын­ках. Я формулировал гипотезу, на основании которой я инве­стировал. Гипотеза должна была отличаться от общепринятой концепции, и чем большими были эти различия, тем выше оказывался потенциал получения прибыли. Если не было от­личия, то не было и смысла занимать определенную пози­цию. Это соответствовало утверждению Поппера, которое под­верглось острой критике философов, о том, что чем серьезнее испытание, тем более ценной оказывается гипотеза, выдержавшая это испытание. В науке ценность гипотезы нематери­альна, на финансовых рынках ценность гипотезы может быть легко измерена прибылями, которые она приносит. В отличие от науки, финансовая гипотеза не должна быть ис­тинной, для того чтобы быть прибыльной, достаточно, чтобы она стала общепринятой. Но ложная гипотеза не может гос­подствовать бесконечно долго. Поэтому мне нравилось инве­стировать в гипотезы, имевшие недостатки, но одновремен­но—и возможность быть принятыми, при условии, что я знал, в чем состояли недостатки. Такое знание позволяло мне про­давать акции точно вовремя. Я назвал мои гипотезы с изъяна­ми «плодотворными ошибками» и основал свою теорию ис­тории, как и свои финансовые успехи, на этих гипотезах.

Моя рабочая гипотеза, заключающаяся в том, что все че­ловеческие построения всегда имеют ошибки, является не только ненаучной — она имеет более радикальный дефект: Вероятно, она — не истинная. Любое построение приобретает недостатки со временем, но это не означает, что оно было неподходящим или неэффективным в тот момент, когда было создано. Я думаю, что можно дополнительно отточить мою рабочую гипотезу и придать ей форму, которая могла бы пре­тендовать на большую истинность. С этой целью я должен обратиться к моей теории рефлексивности. В рефлексивном процессе меняются как мышление участников, так и реаль­ное положение дел. Итак, даже если решение или толкование было правильным в начале процесса, оно может стать непод­ходящим на более поздней стадии. Поэтому я должен доба­вить важное положение к заявлению, что все человеческие построения несовершенны: оно истинно, только если мы предполагаем, что теории и политика остаются действенны­ми вечно, как и законы науки.

Теоретические построения, как и действия, имеют неза­планированные последствия, и эти последствия нельзя точно предвидеть в момент их создания. Даже если последствия мож­но было бы предвидеть, все равно необходимо продолжать действовать, поскольку эти последствия должны возникнуть только в будущем. Поэтому моя рабочая гипотеза несовме­стима с идеей о том, что один способ действия лучше другого, что на самом деле существует оптимальный способ действия. Это, однако, подразумевает, что наиболее благоприятные усло­вия применимы только к конкретному моменту истории, и то, что было наиболее благоприятным условием в определен­ный момент, может стать уже не благоприятным в следующий момент. С такой концепцией очень сложно работать, особен­но социальным институтам, которые не могут преодолеть определенной степени инертности. Например, чем дольше су­ществует какая-то форма налогообложения, тем больше веро­ятности, что ее будут избегать; это может послужить хорошей причиной для изменения формы налогообложения через не­которое время, но это не может служить причиной для отме­ны налогообложения вообще. Возьмем пример из другой об­ласти: Христианская церковь превратилась в нечто иное, чем предполагал Иисус, но это не может являться достаточной причиной для отказа от его учения.

Другими словами, теории и политика могут быть действен­ными — только временно, в определенный момент истории. Именно для того, чтобы донести эту идею, я называю постро­ения с изъянами плодотворными ошибками, первоначально приносящими «выгодные» результаты. Как долго результаты остаются выгодными, зависит от того, признаются и исправ­ляются ли эти изъяны. Таким образом построения постепен­но могут стать более совершенными. Но никакие «плодот­ворные ошибки» не могут существовать бесконечно долго; в конце концов, когда время для их совершенствования и раз­вития будет исчерпано, появится новая «плодотворная ошиб­ка» и завладеет умами людей. Возможно, то, что я собираюсь сказать, является именно такой «плодотворной ошибкой», но я склонен считать историю идей — историей, состоящей имен­но из таких «плодотворных ошибок». Другие могут назвать эти ошибки парадигмами.

Обе эти идеи, вместе взятые, о том, что все умственные построения имеют недостатки, но некоторые из них являют­ся плодотворными, лежат в основе моего собственного вари­анта радикальной ошибочности. Я использую их и в отношении внешнего мира, и в отношении моей собственной дея­тельности, и они хорошо служили мне как руководителю фон­да, а в последнее время — и как филантропу. Будет ли это служить также успешно мне как мыслителю, проверяется именно сейчас, поскольку этот радикальный вариант оши­бочности является фундаментом теории истории и толкова­ния финансовых рынков, которые я излагаю далее.

.

Назад