Личный постскриптум

Мой радикальный вариант ошибочности — не просто аб­страктная теория, но и личное убеждение. Как руководитель фонда я сильно зависел от своих эмоций. Так было потому, что я осознавал недостаточность своего знания. В основном мною руководили такие чувства, как сомнение, неопределенность и страх. У меня были моменты, когда я испытывал надежду или даже эйфорию, но они не давали мне чувства безопасности. Наоборот, чувство безопасности исходило от постоянного вол­нения. Поэтому самую большую и настоящую радость я испы­тывал тогда, когда находил что-нибудь, из-за чего можно было волноваться. В целом, я считаю, что руководить страховым фон­дом очень мучительно. Я никогда не мог признать своего успе­ха, потому что это могло прекратить мои волнения, но мне всегда было легко признавать свои ошибки.

Только когда другие указали мне на это, я понял, что в моем отношении к ошибкам было что-то необычное. Мне бы­ло важно, что обнаружение ошибки в моем мышлении или в моей позиции становилось источником радости, поэтому я подумал, что это должно быть важно и для других. Но это оказалось не так. Когда я осмотрелся, я понял, что многие люди делают все возможное и невозможное, чтобы отрицать или скрывать свои ошибки. Их неверные идеи, представле­ния и поступки на самом деле становятся неотъемлемой частью их личности. Я никогда не забуду случай, произошед­ший во время моей поездки в Аргентину в 1982 г. с целью изучения состояния огромного долга, который накопила эта страна. Я нашел ряд политиков, работавших в предыдущих правительствах, и спросил их, как бы они повели себя в этой ситуации. Все без исключения сказали, что продолжили бы ту же самую политику, которую они проводили в жизнь, когда были членами правительства. Очень редко я встречал столько людей, которые так мало почерпнули из собственного опыта.

Я перенес свой критический подход на филантропическую деятельность. Я обнаружил, что в филантропии полно пара­доксов и незапланированных последствий. Например, благот­ворительность может превратить получателей помощи в объ­екты благотворительности. Помощь другим, как предполагает­ся, должна помогать этим другим людям, но на самом деле очень часто она служит для удовлетворения собственных ам­биций лица, оказывающего помощь. Еще хуже, что люди обыч­но занимаются филантропией, потому что хотят себя чувство­вать хорошо, а не потому что они хотят делать что-то хорошее.

Уяснив это, я был вынужден разработать другой подход. Я обнаружил, что веду себя почти так же, как и в бизнесе. Например, я поставил в зависимость интересы персонала Фон­да и интересы отдельных лиц, обращающихся за помощью в фонд. Я даже шутил, что наш Фонд является единственным филантропическим фондом в мире. Я помню, как излагал свои взгляды на Фонд на совещании персонала в Карповых Варах (Чехословакия) примерно в 1991 г., и я уверен, что присут­ствовавшие на совещании никогда не забудут это. Я сказал, что фонды порождают коррупцию и неэффективность, и я буду считать гораздо большим достижением прекратить дея­тельность фонда, не оправдывающего своего предназначения, чем открыть еще один фонд. Я также помню, как сказал со­трудникам европейских фондов в Праге, что объединение фондов в сеть означает отсутствие настоящей деятельности.

Я должен признать, что со временем смягчил свою пози­цию. Существует разница между руководством страховым фон­дом и благотворительным фондом. Давление извне в первом случае отсутствует, и только внутренняя дисциплина может поддерживать критическое настроение. Кроме того, руковод­ство благотворительным фондом требует навыков работы с людьми и лидерских качеств, люди не любят критических за­мечаний, они хотят слышать похвалы и одобрения. Не мно­гие люди разделяют мою склонность к поиску ошибок, и еще меньшее число людей разделяют мою радость от нахождения ошибки. Для того чтобы быть сильным лидером, необходимо радовать людей. Я с трудом постигаю то, что, кажется, с лег­костью дается политикам и главам корпораций.

Существует также и другое соображение. Я должен был по­являться на публике, и когда я появлялся, от меня ждали про­явления самоуверенности. На самом же деле меня терзает не­уверенность в себе, и я лелею это чувство. Мне бы не хоте­лось потерять его. Существует огромная разница между тем, каким я бываю на публике, и моим подлинным «я», но я по­нимаю рефлексивную связь между этими двумя образами. Я с удивлением наблюдал за развитием в себе некой обществен­ной личности и влиянием этого развития на остального меня. Я стал «обаятельной» личностью. К счастью, я не верю в себя так, как верят в меня другие. Я пытаюсь не забывать о своих слабых местах, даже если сейчас я ощущаю их не так остро, как раньше. Другие обаятельные личности шли по другому пути к руководящим позициям. У них — свои воспоминания. Они, возможно, помнят, что пытались заставить других пове­рить в себя, и в конечном итоге — им это удалось. Их не му­чает неуверенность в себе, и им не надо подавлять желания выразить это чувство. Неудивительно, что их отношение к собственной ошибочности сильно отличается от моего.

Интересно посмотреть, как моя настоящая «обаятельная» личность связана с финансовыми рынками и моим прежним «я» в качестве руководителя фонда. Это дает мне возможность заключать сделки и манипулировать рынками, но лишает воз­можности руководить деньгами. Мои высказывания могут изменить рынки, хотя я стараюсь не злоупотреблять этой властью. В то же время я потерял способность оперировать в границах рынка, как я это делал ранее. Я разрушил механизм боли и волнения, который ранее руководил моими действия­ми. Это — длинная история, я уже рассказывал ее. Изменения произошли задолго до того, как я приобрел свое «обаяние». Когда я был действующим руководителем фонда, я избегал публичности. Я считал фотографию на обложке финансового журнала поцелуем смерти. Это было почти предубеждением, но хорошо подкреплялось фактами. Легко понять, почему. Из­вестность породила бы чувство эйфории, и даже если бы я боролся с ним, эта борьба выбила бы меня из седла. И если я высказывал мнение о рынке публично, мне было тяжело из­менить свою точку зрения.

Очевидно, что деятельность на финансовых рынках требу­ет другого склада ума, чем деятельность в социальной, поли­тической или организационной областях, или чем деятель­ность рядового человека. Это положение также подкрепляет­ся доказательствами. В большинстве финансовых институтов существует напряженность между теми, кто приносит при­быль, и менеджерами, ответственными за организацию, или, по крайней мере, такая напряженность существовала, когда я был знаком с деятельностью этих институтов, и самые талан­тливые их тех, кто зарабатывал прибыль, предпочитали дей­ствовать самостоятельно. Это был генезис истории страховых фондов.

Радикальный вариант ошибочности, принятый мною в ка­честве рабочей гипотезы, конечно, доказал свою действен­ность в отношении финансовых рынков. Он оказался значи­тельно более эффективным, чем гипотеза случайного блужда­ния. Применима ли эта гипотеза к другим сферам человече­ской деятельности? Все зависит от цели. Если мы хотим по­стичь реальность, я полагаю, что эту гипотезу вполне можно применить; но если наша цель заключается в манипулировании реальностью, то данная гипотеза оказывается не столь эффективной. Более эффективным оказывается обаяние.

Я научился приспосабливаться к новой реальности. Рань­ше я считал общественное выражение похвалы и благодарно­сти однозначно болезненным, но я понял, что это рефлекс, оставшийся с того времени, когда я активно управлял деньга­ми и должен был руководствоваться результатами своей дея­тельности, а не тем, что другие люди о них думали. Меня по-прежнему смущает выражение благодарности, и я по-преж­нему верю, что филантропия, если она заслуживает похвалы, должна ставить интересы общества выше удовлетворения сво­их амбиций, но я готов принять похвалу, поскольку моя фи­лантропическая деятельность на самом деле удовлетворяет это­му критерию. Меня волнует вопрос, будет ли моя филантро­пическая деятельность по-прежнему удовлетворять этому кри­терию в свете изменившегося отношения к похвале? Но пока меня волнует этот вопрос, ответ, возможно, будет положи­тельным.

.

Назад