Кредит как источник нестабильности

Деньги тесно связаны с кредитом, однако роль кредита изу­чена меньше, чем роль денег. И неудивительно, поскольку кре­дит — это тоже рефлексивное явление. Кредит предоставляют под залог или иное доказательство платежеспособности, а цен­ность залога, как и показатели платежеспособности, по свое­му характеру рефлексивны, так как платежеспособность за­висит от оценки кредитора. На ценность залога влияет до­ступность кредита. Сказанное относится к недвижимости -это наиболее широко принятая форма залога. Банки обычно склонны выдавать ссуды под залог недвижимости без права регресса на заемщика, а основным фактором определения цен­ности недвижимости выступает сумма, которую банк готов под нее предоставить. Как ни странно, рефлексивная связь не признана пока в теории и ее часто упускают из виду на практике. Для строительства характерно чередование бума и спада, и после каждого спада управляющие банков становят­ся крайне осторожными и клянутся никогда больше не под­даваться соблазну. .Но когда у них опять скапливаются сво­бодные деньги, которые они отчаянно стремятся заставить ра­ботать, начинается новый цикл подъема. Аналогичную схему можно наблюдать и в международной кредитной деятельно­сти. Платежеспособность суверенных заемщиков измеряют с помощью ряда коэффициентов: задолженность/В НП; расхо­ды на обслуживание долга/экспорт и т.п. Эти показатели -рефлексивные, т.е. взаимосвязанные, поскольку процветание страны-заемщика зависит от ее способности брать взаймы, но эту обратную связь часто игнорируют. Именно это и про­изошло во время великого кредитного бума 70-х годов. После кризиса 1982 г. можно было думать, что фаза чрезмерного кре­дитования более не повторится; тем не менее она снова про­явилось в Мексике в 1994 г. и, как мы видели, в Азиатском кризисе 1997 г.

Большинство экономистов-теоретиков не признают реф­лексивности. Они стремятся определить условия равновесия, а рефлексивность — это источник неравновесия. Джон Мей-нард Кейнс хорошо понимал суть явления рефлексивности — он сравнивал финансовые рынки с конкурсами красоты, где люди вынуждены угадывать, что другие люди угадывают, о том что угадывают другие люди. Но даже он излагал свою теорию в терминах равновесия, чтобы сделать ее приемлемой в науч­ном отношении.

Излюбленный способ избежать рефлексивности, присущей кредиту, состоит в том, чтобы сконцентрировать внимание на денежной массе. Последняя поддается количественному из­мерению, поэтому предполагается, что количество денег от­ражает условия кредитования, - и таким способом можно иг­норировать явление рефлексивности, объясняющее расшире­ние и сжатие кредита. Однако стабильность денежной массы не означает стабильности экономики, о чем свидетельствует опыт введения золотого стандарта. Эксцессы, возможно, поддаются саморегулированию и корректировке, но — какой це­ной? XIX век характеризовался кризисами опустошительной паники, за которыми следовали спады в экономике. Сейчас мы близки к тому, чтобы повторить этот опыт.

Кейнс развенчал монетаризм в 30-е годы, но после смерти его идеи были отвергнуты, так как его рецепты лечения деф­ляции привели к возникновению инфляционных тенденций. (Будь Кейнс жив, он, возможно, изменил бы рецепты.) Вме­сто этого первоочередной задачей стало обеспечение и сохра­нение стабильности денежной базы. Это привело к возрожде­нию монетаристской теории Милтоном Фридманом. Теория Фридмана порочна, ибо она игнорирует рефлексивный, т.е. взаимосвязанный аспект расширения и сжатия кредита. На практике монетаризм предлагал вполне приличные рецеп­ты, но в основном — благодаря игнорированию теории. Цен­тральные банки не полагаются исключительно на монетар­ные показатели, а учитывают большое число различных фак­торов — включая иррациональную избыточность рынков, — когда они принимают решения о том, как сохранить моне­тарную стабильность. Центральный банк Германии всячески стремится внушить иллюзорную идею, будто он руководству­ется денежными агрегатами. В отличие от этого Федеральная резервная система более прагматично и открыто признает, что кредитно-денежная политика - это вопрос здравого смысла. Именно так практику удается примирить с теорией, которая не признает рефлексивности. Однако в условиях нынешнего мирового финансового кризиса несостоятельными оказались и теория, и практика.

Кредит играет важную роль в экономическом росте. Спо­собность заимствовать существенно повышает прибыльность инвестиций. Ожидаемая норма прибыли обычно выше, чем безрисковые процентные ставки, — иначе инвестиций и не де­лали бы — поэтому заимствования сулят положительную нор­му прибыли. Чем выше доля заемных средств в данной инве­стиции, тем она привлекательнее, при условии, что стоимость заемных средств остается неизменной. Поэтому стоимость и доступность кредита становятся важными факторами, воздействующими на экономическую активность; более того, воз­можно, это — самые существенные факторы, определяющие асимметрию цикла подъем — спад. Могут сыграть роль и дру­гие факторы, но именно из-за сжатия кредита спад становит­ся значительно более резким, чем предшествовавший ему бум. Когда дело доходит до вынужденной ликвидации долгов, то залог продается по заниженной цене, а это дает толчок само­ускоряющемуся процессу, который значительно короче, чем фаза подъема. Сказанное справедливо, независимо от того, предоставлен ли кредит банками или ссуды получены на фи­нансовых рынках — под залог ценных бумаг или физических активов.

Ситуация на международном рынке кредитов нестабильна, поскольку здесь нет такого жесткого регулирования кредит­ной политики, как на отечественных рынках кредитных опе­раций, — особенно в экономически развитых странах. С нача­ла зарождения капитализма периодически происходили фи­нансовые кризисы, нередко — с опустошительными послед­ствиями. Чтобы предупредить их повторение, банки и финан­совые рынки были подвергнуты регулированию, но меры ре­гулирования обычно ориентировались на последний, а не на будущий кризис, так что каждый новый кризис формирует новые меры регулирования. Таким образом, центральные бан­ки, органы надзора за банками и финансовыми рынками при­обрели свою нынешнюю крайне сложную форму.

Их развитие было не простым. Крах 1929 г. и последующий сбой в банковской системе США обусловили введение весьма жестких мер регулирования применительно как к фондовому рынку, так и к банкам. После окончания второй мировой войны начался процесс послаблений, сначала развитие шло достаточно медленно, но постепенно процесс набирал ско­рость. Разделение деятельности банков и других финансовых институтов, введенное согласно закону Гласса — Стиголла, еще не было упразднено, однако и банки, и финансовые рынки стали постепенно регулироваться менее жестко.

Дерегулирование и глобализация финансовых рынков шли рука об руку, и процесс этот развивался рефлексивно, т.е. взаимосвязанным образом. Большинство правил регулирования имели национальный характер, так что глобализация рынков означала ослабление регулирования, и наоборот. Но это не бы­ла улица с односторонним движением. Даже когда меры регу­лирования внутри отдельных стран ослабевали, в междуна­родном масштабе вводились новые правила. Оба Бреттон-Вудсских института — МВФ и Всемирный банк — адаптиро­вались к новым условиям и стали более активно действовать в качестве международных контролеров. Органы кредитно-де­нежного регулирования ведущих индустриальных стран нала­дили каналы сотрудничества, были введены некоторые новые подлинно международные меры регулирования. Самой важ­ной из них является требование к минимальным размерам соб­ственного капитала коммерческих банков, установленное под эгидой Банка для международных расчетов (Bank for Interna­tional Settlements, BIS) в Базеле в 1988 г.

Действительно, без вмешательства органов кредитно-де­нежного регулирования международная финансовая система терпела бы крах по крайней мере четыре раза: в 1982, 1987, 1994 и 1997 гг. Тем не менее масштаб международного конт­роля все еще совершенно неудовлетворителен по сравнению с политикой регулирования, преобладающей в развитых стра­нах. Кроме того, страны в центре системы более склонны ре­агировать на кризисы, которые затрагивают их непосредствен­но, чем на кризисы, основные жертвы которых находятся на периферии. Примечательно, что крах фондового рынка США в 1987 г., который был обусловлен исключительно внутренни­ми факторами, привел к переменам в политике регулирова­ния, а именно введению так называемых «размыкателей или предохранителей», позволяющих предохранить внутренние рынки от неурядиц на международных финансовых рынках. Хотя введение нормативов BIS стало запоздалым ответом на кризис 1982 г., остается фактом, что международные правила регулирования не поспевали за процессом глобализации фи­нансовых рынков. Запаздывание введения мер регулирования в международ­ном масштабе отчасти можно объяснить неспособностью по­нять рефлексивную природу кредита, отчасти — преобладаю­щими настроениями против регулирования, но главным об­разом — отсутствием соответствующих международных инсти­тутов. Национальные финансовые системы контролируются центральными банками и другими финансовыми органами внутри стран. В целом они работают неплохо; финансовые системы основных индустриальных стран не переживали кра­ха вот уже в течение нескольких десятилетий. Но кто отвечает за международную финансовую систему? Международные фи­нансовые институты и национальные органы кредитно-денеж­ного регулирования сотрудничают во времена кризисов, од­нако международный центральный банк и международные ор­ганы регулирования, сравнимые с институтами на националь­ном уровне, отсутствуют. Трудно также понять, как их можно было бы создать: как деньги, так и кредит тесно связаны с вопросами национального суверенитета и экономического преимущества стран, которые не собираются отказываться от своего суверенитета.

.

Назад