Конец «азиатской модели»

Экономикам азиатских стран были присущи многие струк­турные недостатки. Большинство фирм находились в семей­ном владении, а в соответствии с конфуцианской традицией семьи стремились сохранить над ними контроль. Если они и выпускали акции в открытую продажу, то обычно игнориро­вали права акционеров, находившихся в меньшинстве. Если им не удавалось финансировать рост фирмы за счет доходов, они полагались на кредит, но не рисковали утратой контроля. В то же время правительственные чиновники использовали банковский кредит в качестве инструмента финансовой по­литики; они использовали его также с целью вознаградить свои семьи и друзей. Существовала порочная связь между биз­несом и органами управления, и отмеченное выше — лишь одно из ее проявлений. Сочетание таких факторов привело к тому, что соотношение задолженности к собственному капи­талу оказалось крайне завышенным, а финансовый сектор ли­шился прозрачности и здоровой основы. Идея о том, что «бан­ковский кредит» будет дисциплинировать акционеров компа­нии, попросту не сработала.

К примеру, в экономике Южной Кореи доминировали конт­ролируемые семьями конгломераты (chaebof). Они характери­зовались высоким уровнем заемных средств в капитале (леве-реджа). Среднее отношение задолженности к акционерному капиталу у тридцати крупнейших конгломератов (а на них кос­венно приходилось 35% промышленного производства Кореи) в 1996 г. составляло 388%, а у некоторых конгломератов этот по­казатель доходил до 600—700%. К концу марта 1998 г. средний показатель вырос до 593%. Владельцы использовали свой конт­роль для «перекрестного» страхования долгов другим членам групп, нарушив тем самым права сторонних акционеров, не владеющих контрольным пакетом акций. Положение усугубля­лось тем, что корейские компании имели крайне низкую норму прибыли: по отношению к процентным платежам тридцати крупнейших chaebol она была только в 1,3 выше в 1996 г., а в 1997 г. — только 0,94. Это означает, что процентные платежи не обеспечивались текущей прибылью. Корейские банки предо­ставляли легкий кредит в рамках промышленной политики. Правительство решило стимулировать некоторые отрасли, и конгломераты-chaebol подхватили призыв, опасаясь остаться в стороне. Это привело к безудержной экспансии — без оглядки на прибыльность. В этом смысле действия Кореи сознательно повторяли действия Японии в прежние годы, но это оказалось слишком грубой копией более изящной модели. Как я указывал ранее, преимущества Японии заключались в демократических институтах, тогда как в Южной Корее на протяжении почти всей послевоенной истории существовала военная диктатура. Традиции поиска согласия, существовавшие в Японии, а также сдерживающие механизмы и противовесы, характерные для де­мократии, в Корее отсутствовали.

Когда стали накапливаться неоплачиваемые кредиты, ко­рейские банки попытались выйти из трудного положения, ссу­жая еще больше денег за рубежом и вкладывая их в высоко­доходные, высокорисковые инструменты в таких странах, как Индонезия, Россия, Украина и Бразилия. Это стало важным фактором корейского кризиса.

Не намного удачнее действовали в последнее время и япон­ские банки. Неприятности Японии восходят к краху на Уолл-стрит в 1987 г. Японская финансовая система жестко контроли­ровалась Министерством финансов. Его должностные лица со­ставляли интеллектуальную элиту, сравнимую с Inspecteurs de Finance во Франции. Они понимали рефлексивность финансо­вых рынков лучше любой иной группы специалистов, которую я встречал, и они задумали грандиозный проект, согласно кото­рому индустриальную мощь Японии можно трансформировать в финансовое доминирование путем предоставления миру лик­видных активов. Я припоминаю, как должностное лицо Мини­стерства финансов излагало мне идею этого проекта после кра­ха 1987 г. К сожалению, японцы не учли важного аспекта реф­лексивности, а именно — непредусмотренных последствий. Их решение помогло миру преодолеть последствия краха, но оно привело к многочисленным убыткам у японских финансовых институтов за рубежом и финансовому «пузырю» в самой Япо­нии, который окончательно вызрел в 1991 г. Благодаря жестко­му контролю над финансовыми учреждениями Министерству финансов удалось «спустить» этот «пузырь» без краха — а это первый подвиг такого рода в истории. Но при этом на балансах финансовых учреждений повисли сомнительные активы. День­ги налогоплательщиков стали использовать для спасения бан­ков тогда, когда уйти от этого было уже невозможно; но и в этом случае японская традиция требовала, чтобы сначала пока­тились головы руководителей Министерства финансов, что в конечном счете и произошло. Неудивительно, что Министер­ство финансов сопротивлялось этой идее до конца.

К началу Азиатского кризиса Япония проводила политику сокращения бюджетного дефицита. В тот момент это была неправильная политика, Азиатский кризис разразился как раз в неподходящее для Японии время. Японские банки, имев­шие крупные вложения в Таиланде, Индонезии и Южной Ко­рее, приступили к ограничению кредита в условиях оттока ликвидных средств. Потребители, напуганные Азиатским кри­зисом и рядом банкротств внутри страны, стали отдавать пред­почтение сбережениям. Низкие процентные ставки стимули­ровали вложения капитала за рубежом. Курс иены снизился, а экономика вползла в период спада. В конечном счете пра­вительство решило снизить налоги и использовать государ­ственные средства для пополнения капитала банков, но этого оказалось явно недостаточно, к тому же было уже слишком поздно. Спад в японской экономике — второй по масштабам в мире и стране — важном торговом партнере других азиат­ских стран — усугубил экономический спад в остальных стра­нах Азии.

«Азиатской модели» экономического развития присущи мно­гочисленные недостатки: структурные изъяны в банковской си­стеме и формах владения предприятиями; порочная связь между бизнесом и политиками; недостаточная прозрачность и отсут­ствие политической свободы. Хотя перечисленные недостатки были присущи многим охваченным кризисом странам, но не все они характерны для каждой страны. Гонконг был свобо­ден от большинства из этих недостатков. В Японии и на Тай­ване существует политическая свобода. Крупные японские компании не являются семейной собственностью. В Синга­пуре существует прочная банковская система. Кроме того, «азиатская модель» как таковая оказалась исключительно успешной стратегией экономического развития и пользова­лась широкой популярностью в деловых кругах. «Азиатская модель» обеспечила резкое повышение уровня жизни, еже­годный прирост среднедушевого дохода в соответствующих странах на протяжении длительного периода составил в сред­нем 5,5%, что намного превышает аналогичный показатель практически во всех формирующихся рыночных экономиках. Азиатские лидеры — Ли Кван Ю в Сингапуре, Сухарто в Индо­незии и Махатира в Малайзии — с гордостью заявляли о своей уверенности в том, что азиатские ценности выше западных, даже когда кризис уже разразился. Они зашли настолько дале­ко, что поставили под сомнения Декларацию ООН о правах человека. Ли Кван Ю назвал западные демократии упадниче­скими, Махатир осудил традиции колониализма, а Сухарто пре­возносил достоинства непотизма. Ассоциация стран Юго-Вос-точной Азии (АСЕАН) приняла в свои члены в июне 1997 г. Мьянмар, бросив прямой вызов западным демократиям, кото­рые считают репрессивный режим Мьянмары неприемлемым в политическом и гуманитарном плане.

Почему же столь успешная модель экономического разви­тия так быстро «скисла»? Дать удовлетворительное объясне­ние этому явлению пока невозможно, если не учитывать изъ­янов мировой капиталистической системы. Тот факт, что Ази­атский кризис не ограничился Азией, а охватил также Рос­сию, Южную Африку и Бразилию и, вероятно, затронет все формирующиеся рынки прежде, чем он ослабит хватку, под­тверждает вывод, что главная причина нестабильности кроет­ся в самой международной финансовой системе.

.

Назад