Представительная демократия

Предполагается, что демократия обеспечивает механизм для выработки коллективных решений, которые наиболее полно отвечают интересам общества. Считается, что при принятии коллективных решений она позволяет добиться той же цели, которая достигается с помощью рыночного механизма при принятии индивидуальных решений. Граждане избирают пред­ставителей, которые сообща принимают коллективные реше­ния путем голосования. Таков принцип представительной де­мократии. Она предполагает определенный вид отношений между гражданами и их представителями. Кандидаты встают и рассказывают гражданам, на каких идеях будет строиться их политика, а граждане затем выбирают человека, чьи идеи ближе всего к их собственным. Таким представителем в доб­рое старое время был Джефферсон с той разницей, что во время кампании он оставался дома. Демократический про­цесс предполагает честность точно так же, как понятие со­вершенной конкуренции предполагает совершенное знание. Такое допущение, конечно же, нереалистично. Кандидаты уже давно поняли, что у них больше шансов быть избранными, если они будут говорить избирателям то, что их избиратели хотели бы услышать, а не то, что кандидаты думают на самом деле. Это — не фатальный изъян, поскольку система предус­мотрела и его. Если кандидаты не выполняют своих обеща­ний, то их можно снять с должности. В этом случае сохраня­ются близкие к равновесным условия. Избиратели не всегда получают именно тех представителей, которые им нужны, но они в состоянии исправить свои ошибки в ходе следующего раунда выборов.

Однако в результате рефлексивного процесса условия мо­гут существенно отклониться от равновесного состояния. Кандидаты находят способы заполнить разрыв между обещания­ми и действиями. Они проводят опросы общественного мне­ния и групповые собрания с целью выяснить, что хотели бы услышать избиратели, и строят свои заявления таким обра­зом, чтобы они соответствовали желаниям электората. В ито­ге обеспечивается соответствие между заявлениями кандида­тов и пожеланиями избирателей, однако происходит это не­верным путем: обещания кандидата соответствуют ожидани­ям электората, вместо того чтобы выбор пал на кандидата, чьи идеи отвечали бы идеям избирателей. Избиратели так и не получают представителей, которых они хотели бы иметь; их постигает разочарование, и они теряют веру в процесс.

Избиратели, конечно, тоже не безупречны. Предполагает­ся, что они избирают представителей, которые будут руко­водствоваться подлинными интересами общины, но они ста­вят свои узко эгоистические интересы выше интересов общи­ны. Кандидаты в свою очередь апеллируют к тем же узко эго­истическим интересам индивидов. А так как кандидаты не­способны учесть всех интересов, особенно если последние конфликтуют друг с другом, они практически вынуждены от­дать предпочтение некоторым. Процесс деградирует еще боль­ше, когда избиратели перестают реагировать на обман и ложь кандидатов, пока они представляют личные интересы изби­рателей. Деградацию можно считать завершенной, когда в де­ло вступают деньги. Конечно же, в США рассчитывать на из­брание могут только те кандидаты, которые отдали предпоч­тение определенным интересам. Когда же электорат уже не ждет от кандидатов честности, а судит о них лишь по их спо­собности быть избранными, наступают условия, весьма дале­кие от равновесных. Динамическое неравновесие усиливает­ся в результате той роли, которую играет в ходе выборов те­левизионная реклама. Коммерческие объявления заменяют че­стные заявления об убеждениях и придают еще больший вес деньгам, поскольку рекламу надо оплачивать. Таковы преоб­ладающие ныне социальные условия.

Сопоставьте эти условия с бумом конгломератов, который я охарактеризовал выше. Руководство конгломератов воспользовалось ошибками в оценках доходов инвесторами. Оно обнару­жило, что способно повысить доход в расчете на акцию, пообе­щав увеличить доходы с помощью приобретения других пред­приятий. Этот процесс аналогичен тому, когда избирателям го­ворят именно то, что они хотят услышать. То и другое — приме­ры динамического неравновесия. Но между этими процессами имеется существенная разница!

Бум конгломератов был скорректирован последующим спа­дом. Это был также более или менее случайный эпизод, хотя аналогичные эпизоды по-прежнему случаются. Рынки, конеч­но, способны корректировать свои эксцессы: за рынком «бы­ков» следует рынок «медведей». Представительной демократии это, похоже, удается менее успешно. Верно, что правительства и законодательные органы регулярно меняются по воле электо­рата; так задумана система. Но демократия, как представляется, неспособна исправить собственные эксцессы; напротив, похо­же, что она все более отходит от равновесного состояния. Под­тверждением правильности приведенного анализа служит рас­тущая неудовлетворенность избирателей.

Такая неудовлетворенность наблюдалась и раньше. В период между двумя мировыми войнами она привела к краху демокра­тии и возникновению фашизма в нескольких европейских странах. В настоящее время неудовлетворенность проявляется иным образом. Демократии ничто серьезно не угрожает ни в одной из стран центра мировой капиталистической системы, и она — фактически на подъеме в странах периферии. Однако по­литический процесс продолжает подвергаться дискредитации. Вместо этого люди связывают все больше надежд с рыночным механизмом, что способствует распространению рыночного фундаментализма. Неудачи политики становятся самым ве­ским аргументом в пользу предоставления рынку большей сво­боды. Рыночный фундаментализм, в свою очередь, способство­вал становлению мировой капиталистической системы, а по­следняя сузила возможности государства гарантировать соци­альное обеспечение своим гражданам, что послужило еще од­ним подтверждением неудач политики, по меньшей мере при­менительно к гражданам, которые нуждаются в социальном обеспечении. В рефлексивном процессе трудно отделить при­чину от следствия. Сравнение с бумом конгломератов помогает показать, насколько политика уклонилась от равновесия. В этом контексте равновесие означало бы, что политический процесс соответствует ожиданиям электората.

Приведенная аргументация нуждается в одной оговорке. Я подчеркиваю способность рынков корректировать свои эк­сцессы как раз в тот момент, когда финансовые рынки, воз­можно, утратили эту способность. Инвесторы потеряли веру в основополагающие рыночные принципы. Они понимают, что речь идет о том, чтобы делать деньги, а не заботиться о каких-то ценностях. Многие былые принципы утрачены, а те, кто их по-прежнему придерживается, понесли убытки — в от­личие от тех, кто считает, что наступает новая эра. Вывод о том, что мы далеко отклонились от равновесного состояния, только становится более убедительным, если согласиться, что рынки также лишились былого якоря.

То, что справедливо в отношении политики, в равной мере относится к социальным ценностям. Социальные ценности во многих отношениях уступают рыночным ценностям. Их нельзя выразить количественно, их даже нельзя четко опре­делить словесно. Их невозможно свести к общему знаменате­лю — деньгам. Тем не менее сложившаяся община имеет чет­ко сформировавшиеся ценности; ее члены могут придержи­ваться или нарушать их, ценности могут поддерживать чле­нов общины или подавлять их, но эти ценности по меньшей мере известны членам. Но мы не живем в такого рода общи­не. Нам уже стало трудно решить, что есть добро и зло.

Отсутствие морали у рынков подорвало мораль даже в тех сферах, где общество не может без нее обойтись. Согласие в отношении моральных ценностей отсутствует. Монетарные ценности куда менее двусмысленны. Их не только можно из­мерить, но и можно быть уверенным, что люди вокруг нас дорожат ими. Они убеждают в том, что социальные ценности отсутствуют.

Социальные ценности, возможно, менее определенны, чем рыночные, но без них общество существовать не может. Рыночным ценностям придали статус социальных ценностей, но они неспособны выполнять эту функцию. Они предназначе­ны для принятия индивидуальных решений в условиях кон­курентной среды, но они плохо подходят для принятия кол­лективных решений в ситуации, предполагающей сотрудни­чество наряду с конкуренцией.

Было допущено смешение функций, что подорвало про­цесс коллективного принятия решений. Рыночные ценности не могут заменить общественное сознание или, используя ста­ромодное выражение, гражданские добродетели. Во всех слу­чаях, когда пересекаются политика и деловые интересы, су­ществует опасность, что политическое влияние будет исполь­зовано в деловых целях. Согласно прочно утвердившейся тра­диции, выборные лица должны заботиться об интересах сво­их избирателей. Но где провести водораздел между законным и незаконным? Предпочтение, отдаваемое интересам бизне­са, а также эгоистический интерес политиков отодвинули раз­делительную линию за грань, которую многие избиратели счи­тают допустимой; отсюда — разочарование и неудовлетворен­ность. Они заметны как во внутренней, так и в международ­ной политике. В сфере международных отношений ситуация усугубляется тем, что в условиях демократии внешняя поли­тика во многом диктуется внутренними политическими сооб­ражениями. Эта тенденция особенно заметна в США, где четко видны различия между этническими избирательными блока­ми; у французского правительства еще более заметна тради­ция проталкивать интересы бизнеса с помощью политических средств. Знакомый мне президент одной восточноевропейской страны был шокирован тем, что во время встречи с Жаком Шираком французский президент потратил большую часть времени на то, чтобы убедить собеседника в пользу француз­ского покупателя в рамках одного приватизационного проек­та. Я уже не говорю о продаже оружия.

Коррупция существовала всегда, но в прошлом люди ее стыдились и как-то пытались ее скрыть. Но теперь, когда мо­тив прибыли возведен в ранг морального принципа, полити­ки в ряде стран стыдятся, если не воспользуются преимуществами своего положения. Я мог лично наблюдать это в стра­нах, где у меня имеются фонды. Особенно широким разма­хом коррупции отличается Украина. Я изучал положение в африканских странах и пришел к выводу, что народы в стра­нах с богатыми ресурсами и в странах, лишенных ресурсов, одинаково бедны; единственное различие состоит в том, что правительства в богатых ресурсами странах значительно бо­лее коррумпированны.

Тем не менее отвергать коллективное принятие решений только потому, что оно неэффективно и сопряжено с корруп­цией, это все равно, что отказываться от рыночного механиз­ма только потому, что он нестабилен и несправедлив. В том и другом случае побуждение продиктовано неспособностью ми­риться с тем, что все созданные людьми конструкции несо­вершенны и требуют улучшения.

Господствующие ныне теории рыночного механизма и представительной демократии сформировались под влияни­ем эпохи Просвещения, и, даже не сознавая этого, они трак­туют реальность так, как будто она не зависит от мышления участников. Предполагается, что финансовые рынки исклю­чают будущее, которое было бы независимым от сегодняш­них оценок. Предполагается, что выборные лица придержи­ваются определенных ценностей, независимых от их желания быть избранными. Так уж устроен мир. Ни рыночный меха­низм, ни представительная демократия не оправдывают свя­зываемых с ними ожиданий. Но это не причина отказываться от них. Надо лишь признать, что совершенство недостижимо и надо работать над исправлением недостатков существую­щих структур.

Рыночные фундаменталисты не приемлют коллективного принятия решений ни в какой форме, так как оно лишено автоматического механизма исправления ошибок, присуще­го рынку и предположительно ведущего к равновесию. Они утверждают, что общественный интерес лучше всего обеспе­чивается косвенным путем, когда людям позволяют доби­ваться собственных интересов. Они возлагают надежду на «невидимую руку» рыночного механизма. Но такая надежда неосновательна по двум причинам. Во-первых, коллектив­ный интерес не находит проявления в поведении на рынке. Корпорации не ставят цели создавать рабочие места; они на­нимают людей (как можно меньше и по более низкой цене), чтобы получать прибыль. Компании в сфере здравоохране­ния созданы не для спасения жизней; они оказывают меди­цинские услуги, чтобы получать прибыль. Нефтяные компа­нии не стремятся защитить окружающую среду, а лишь со­блюсти соответствующие правила и защитить свой имидж в глазах общественности. Полная занятость, доступная меди­цина и здоровая жизненная среда могут, при определенных обстоятельствах, оказаться побочными продуктами рыноч­ных процессов, но такие желательные социальные послед­ствия нельзя считать гарантированными исключительно на основе одного принципа прибыльности. «Невидимая рука» не способна судить об интересах, которые не входят в ее ком­петенцию.

Во-вторых, финансовые рынки нестабильны. Я вполне со­знаю достоинства финансовых рынков в качестве механизма обратной связи, который не только позволяет, но и вынужда­ет участников корректировать ошибки; однако я добавил бы, что финансовые рынки иногда сами терпят крах. Рыночный механизм также требует улучшения на основе метода проб и ошибок. Особенно подходят для этой работы центральные банки, поскольку они взаимодействуют с финансовыми рын­ками и получают информацию в рамках обратной связи, по­зволяющую им исправлять собственные ошибки.

Я разделяю преобладающую антипатию к политике. Я — дитя рынков, и мне нравятся связанные с ними свобода и возможности. Как участник рынка я могу самостоятельно при­нимать решения и учиться на своих ошибках. Мне незачем убеждать других что-то делать, и результаты моих действий не искажаются процессом коллективного принятия решений. Пусть это прозвучит странно, но участие в финансовых рын­ках удовлетворяет мое стремление к истине. Я питаю личную неприязнь к политике и к коллективному принятию реше­ний. Тем не менее я сознаю, что без них нам не обойтись.

.

Назад