Возврат к подлинным ценностям

До сих пор я говорил только о социальных ценностях, но что-то неладное происходит и с индивидуальными ценностя­ми. Как отмечено в главе 6, денежные ценности узурпирова­ли роль подлинных ценностей, а рынки стали господствовать в таких сферах общественной жизни, где им не должно быть места. Я имею в виду такие профессии, как юрист и врач, политик, педагог, ученый, работник искусства, а также спе­циалистов в области так называемых «общественных отноше­ний». Достижения или качества, которые следовало бы оце­нивать как таковые, получают денежное выражение; о них су­дят по тому, сколько денег они приносят, а не по их подлин­ным достоинствам.

Деньгам присущи некоторые свойства, которых нет у под­линных ценностей: у них есть общий знаменатель, они под­даются количественному выражению и их ценят практически все люди. Благодаря таким свойствам деньги способны слу­жить средством обращения, но не обязательно — его конеч­ной целью. Большинство достоинств, приписываемых день­гам, проистекают из результатов их расходования; в этом смысле деньги служат средством для достижения цели. Ко­нечной целью деньги выступают лишь в одном случае: когда цель — накопление богатства.

Я далек от мысли приуменьшать пользу богатства; но сде­лать накопление богатства конечной целью — значило бы иг­норировать многие другие аспекты существования, которые также заслуживают внимания, особенно со стороны тех, кто удовлетворил свои материальные потребности, связанные с выживанием. Я не собираюсь уточнять, в чем заключаются эти другие аспекты существования; суть подлинных ценно­стей как раз заключается в том, что их невозможно свести к общему знаменателю, и разные люди оценивают их по-разно­му. Мыслящие люди вправе решить этот вопрос самостоятель­но: это привилегия, которой они могут воспользоваться, как только удовлетворят насущные потребности.

Однако, вместо того чтобы воспользоваться такой приви­легией, мы всячески стараемся лишиться ее, отдавая пред­почтение накоплению богатства. Когда все стремятся иметь как можно больше денег, конкуренция обостряется настоль­ко, что даже те, кто добился наибольших успехов, низводятся до положения, когда им приходится бороться за выживание. Люди упрекают Билла Гейтса (Bill Gates), председателя корпо­рации Microsoft, за то, что он не отдает более значительную часть своего богатства; они не понимают, что сфера его дея­тельности развивается столь стремительно и в условиях на­столько ожесточенной конкуренции, что он не может даже думать о филантропии. Независимость и свобода распоря­жаться деньгами, присущие в прошлом привилегированным слоям, теперь утрачены. Я считаю, что мы стали из-за этого беднее. Жизнь не должна сводиться к простому выживанию.

Однако выживание самых сильных превратилось в цель на­шей организации.

Подразумевает ли концепция открытого общества иной на­бор ценностей? — Я полагаю, что да, однако доказывать это утверждение следует осмотрительно. Открытое общество опре­деленно требует исправления ошибок и эксцессов, но оно так­же признает отсутствие объективного критерия, который по­зволил бы судить о них. Я могу утверждать, что возведение прибыли в ранг этического принципа — это большое заблуж­дение, но я не вправе считать себя судьей в конечной инстан­ции, который выносит приговор от имени всего открытого общества. С полной уверенностью я могу говорить только од­но: подменять меркантильными ценностями все прочие цен­ности — значит толкать общество в направлении опасного дис­баланса и подавлять человеческие чаяния, которые заслужи­вают такого же серьезного внимания, как рост ВНП.

Позвольте мне изложить свои доводы. Поведение, направ­ленное на максимизацию прибыли, диктуется соображения­ми выгоды и пренебрегает требованиями морали. Финансовые рынки не являются ни моральными, ни аморальными; соображения морали им просто чужды. В отличие от этого невозможно принимать правильные коллективные решения, если отсутствует четкое понимание различия между добром и злом. Мы не знаем, что считать правильным. Если бы нам это было известно, мы бы не нуждались в демократическом пра­вительстве; мы могли бы счастливо жить при правителе-фи­лософе, как предлагал Платон, но нам необходимо понимать, что правильно, а что — неправильно, иметь некий внутрен­ний ориентир поведения в качестве граждан и политиков. Без этого представительная демократия не способна функциони­ровать. Мотив прибыли смещает этот внутренний ориентир. Принципу выгоды отдается предпочтение перед моральными принципами. На высококонкурентном рынке, где ежеминут­но совершается бесконечное число сделок, забота об интере­сах других людей может обернуться помехой. Отцы-основате­ли США считали минимум гражданских добродетелей чем-то само собой разумеющимся, и они не могли предвидеть воз­никновения высококонкурентных рынков. Преобладание мо­тива прибыли над гражданскими добродетелями подрывает по­литический процесс. Это не имело бы значения, если бы мы могли полагаться на рыночный механизм в такой степени, какую считают возможной рыночные фундаменталисты. Но, как я показал выше, дело обстоит иначе.

Следует рассмотреть еще один довод. Будут ли люди до­вольны открытым обществом, — во многом зависит от резуль­татов функционирования этого общества. Самый веский ар­гумент в пользу открытого общества заключается в том, что оно обеспечивает неограниченные возможности для совер­шенствования. Будучи рефлексивным, открытое общество ста­новится сильнее благодаря достигнутым внутри него резуль­татам. В свою очередь эти результаты зависят от того, что счи­тается удовлетворительным. Прогресс — это субъективное яв­ление; понимание того, что составляет прогресс, зависит от разделяемых людьми ценностей в такой же степени, как и от материальных условий жизни. Мы привыкли измерять про­гресс динамикой ВНП, но это равносильно тому, чтобы признать деньги в качестве подлинной ценности. ВНП — это ме­рило обменов, опосредованных деньгами; чем больше соци­альное взаимодействие принимает форму денежных обменов, тем выше ВНП. К примеру, распространение СПИДа, при прочих равных условиях, приведет к увеличению ВНП из-за повышения стоимости медицинского обслуживания. Это — не­правильно и ненормально. Подлинные ценности невозможно измерить деньгами. Необходим некий иной критерий качест­ва, даже если его невозможно представить в количественной форме. На мой взгляд, лучшим критерием была бы степень самостоятельности, которой пользуются люди, поскольку жизнь не должна сводиться к простому выживанию. При та­ком критерии не вполне понятно, происходит ли в мире про­гресс или регресс.

Мировая капиталистическая система основана на конку­ренции. Расслабиться в борьбе за выживание и проявлять за­боту о более тонких материях может оказаться крайне опас­ным. Некоторые люди и общества пытаются так поступать и вынуждены платить за это высокую цену. Например, жители Великобритании настолько привязаны к дому, что это ставит их в невыгодное положение на рынке труда. На Европейском континенте высоко ценят социальное обеспечение; за это ев­ропейским странам приходится расплачиваться высоким уров­нем безработицы.

Тем не менее я считаю, что перемены возможны. Их следует начать сверху, как это и происходит в большинстве случаев ре­волюционной смены режима. Лишь те, кто добился успеха в конкуренции, в состоянии внести изменения в условия конку­ренции. 1с, кто добился меньших успехов, могут выйти из иг­ры, но их уход не изменит ее правил. Граждане, живущие в де­мократических странах, все же имеют определенную возмож­ность улучшить качество своей политической жизни. Предпо­ложим, люди осознали, что мировая конкуренция приняла слишком ожесточенный характер и возникла настоятельная потребность в сотрудничестве; предположим далее, что они на­учились проводить различие между индивидуальным приняти­ем решений и коллективным принятием решений. Тогда избранные ими представители защищали бы другую политику и придерживались бы иных норм поведения. Они получили бы какую-то возможность осуществить перемены в собственной стране. Без сотрудничества с другими странами они не смогли бы изменить характер функционирования мировой капитали­стической системы, но по меньшей мере они могли бы проя­вить большую готовность к сотрудничеству. Перемены следова­ло бы начать с изменений в установках, которые постепенно трансформировались бы в изменения в политике.

Это, разумеется, - окольный путь осуществления перемен, он не представляется по-настоящему реалистичным, если учесть господствующую тенденцию. Силы мировой конкурен­ции были развязаны совсем недавно — для целей настоящей работы я бы отнес эту дату примерно к 1980 г., — и их послед­ствия еще полностью не проявились. Каждая страна испыты­вает нажим, требующий повышения конкурентоспособности, к тому же стало трудно сохранять многие системы социаль­ного обеспечения, созданные при различных обстоятельствах. Процесс их демонтажа еще не завершен. Великобритания и США — страны, возглавившие этот процесс, — сегодня пожи­нают плоды, тогда как страны, которые сопротивлялись это­му процессу, переживают тяжелую безработицу. Условия для изменения направления движения еще не созрели. Но собы­тия развиваются очень быстро.

Я надеюсь, что доводы, изложенные в книге, будут способ­ствовать изменению сложившейся тенденции, хотя должен до­пустить, что в каком-то смысле, возможно, не могут служить удачной ролевой моделью. Я пользуюсь большим уважением и признанием не только благодаря моей филантропической деятельности или моим философским взглядам, а из-за спо­собности делать деньги на финансовых рынках. Я сомнева­юсь, стали ли бы вы читать эту книгу, не будь у меня репута­ции финансового мага и волшебника.

Первоначально финансовые рынки меня заинтересовали как способ заработать на жизнь, но в последнее десятилетие я сознательно использовал свою финансовую репутацию в ка­честве трамплина для продвижения своих идей. Главная идея, которую я хотел бы довести до читателя, состоит в следую­щем: нам необходимо осознать различие между индивидуаль­ным принятием решений, которое находит проявление в по­ведении на рынке, и коллективным принятием решений, ко­торое проявляется в социальном поведении вообще и в поли­тике в частности. В том и другом случае нами движет эгои­стический интерес; однако при принятии коллективных ре­шений общие интересы должны быть выше индивидуальных эгоистических интересов. Я допускаю, что это различение осознано еще далеко не всеми. Многие люди, возможно, боль­шинство людей, руководствуются узкими эгоистическими ин­тересами даже при принятии коллективных решений. Суще­ствует соблазн протянуть руки и присоединиться к толпе, но это было бы ошибкой, так как нанесло бы ущерб общим ин­тересам. Ибо если мы действительно верим в общие интере­сы, то должны исходить из них, даже если другие так не по­ступают. Подлинные ценности тем и отличаются, что они яв­ляются таковыми, независимо от того, преобладают ли они в обществе или нет. Между подлинными ценностями и рыноч­ными ценностями существует пропасть. На рынках господ­ствует конкуренция, а цель состоит в том, чтобы выиграть. Подлинные ценности достойны уважения как таковые. Я ни­когда не забываю слов Сергея Ковалева, российского дисси­дента и активиста в области прав человека, который гордо заявил мне, что он всю свою жизнь вел почти наверняка про­игрышные битвы. Я не дорос до его критериев, но я поступаю в соответствии со своими убеждениями. В качестве участника рынка я стремлюсь к выигрышу, а в качестве человека — чле­на человеческого сообщества — я стремлюсь служить общим интересам. Иногда эти две роли трудно разделить, как видно из моего участия в российских делах, но сам принцип ясен.

Всегда будут люди, которые ставят личные интересы выше общих интересов. Это явление называется проблемой «безби­летного пассажира», которая путает все коллективные усилия. Но различие состоит как раз в том, считаем ли мы это пробле­мой или принимаем его как должное. В первом случае мы осуж­даем «безбилетных пассажиров», хотя и не можем от них избавиться; во втором случае мы не только терпим их, но даже мо­жем к ним присоединиться. Всеобщее осуждение способно от­бить охоту к «безбилетной езде». В бизнесе люди весьма озабо­чены тем, что о них думают другие. В деловой практике они мо­гут быть целеустремленными, но если ценятся другие граждан­ские добродетели, они по меньшей мере сделают вид, что им не чужды общественные интересы. И уже это было бы шагом впе­ред по сравнению с нынешним состоянием дел.

Конечно же, межличностная критика в политике и обще­ственной жизни никогда не сработает так, как в естественных науках, поэтому не следует питать нереалистических ожида­ний, которые привели бы к разочарованию. В науке сущест­вует объективный внешний критерий, который позволяет тор­жествовать истине, даже если она противоречит здравому смыслу. В общественной жизни такого критерия нет. Как мы видели, когда люди руководствуются исключительно резуль­татами своих действий, они способны отклониться от обще­ственных интересов очень далеко. Существует только внут­ренний критерий: подлинные ценности, которыми руковод­ствуются граждане. Эти ценности не являются надежной осно­вой для межличностных критических оценок, поскольку от них легко отмахнуться. Как мы видели, общественные науки менее эффективны, чем естественные науки, так как в обсуж­дение вторгается проблема мотивов. Например, марксисты обычно отвергали любую критику своей догмы, обвиняя оппо­нентов в защите враждебных классовых интересов. Так что критика становится менее действенной, когда речь идет о мо­тивах, а не о фактах. Тем не менее политика становится более эффективной, когда граждане руководствуются пониманием добра и зла, а не исключительно соображениями практиче­ской целесообразности.

Я видел, как это произошло на моей родине — Венгрии, но для этого потребовалась революция. Я покинул страну с горь­ким чувством: население страны мало сделало, чтобы помочь своим согражданам-евреям, когда тех уничтожали в годы на­цистской оккупации. Когда я приехал в страну двадцать лет спустя, я обнаружил другую атмосферу. Это было наследие революции 1956 г. Люди остро осознали политический гнет. Некоторые из них стали диссидентами; большинство нашли способ приспособиться, но они понимали, что идут на ком­промисс и восхищались теми, кто от компромисса отказы­вался. Интересно отметить, что четкое осознание того, что есть добро, а что — зло, преобладавшее в момент основания мною Фонда, исчезло после распада коммунистического ре­жима. Можно ли было сохранить это понимание или возро­дить его в условиях демократии? Я считаю, что можно, но импульс должен был исходить от индивидов, которые руко­водствуются собственными ценностями, независимо от того, как поступают другие. Тем не менее некоторые люди должны быть готовы защищать свои принципы, а другие — уважать их за это. Этого было бы достаточно, чтобы улучшить социаль­ный и политический климат.

.

Назад